лого

Замечательные слова Анатолия Гелескула


 

«Среди печальных бурь…»: Из польской поэзии XIX–XX веков / Сост. Н. Малиновской; Пер. с польск., предисл. и вступит. заметки А. Гелескула; Примеч. Н. Малиновской. — СПб.: Изд-во Ивана Лимбаха, 2010. — 608 с.


От переводчика

 

Давно сказано: «Хочешь познать поэта — иди в его страну». Совет не новый, но дельный; жаль только, трудно исполнимый. Я никогда не был в Польше и уже не буду — и все же я там был: видел и татранские снега, и мазовецкую распутицу, клеверные поля и городскую толчею, знаю на вкус воздух и его оттенки, знаю, какие там цветы и травы и как они пахнут, как держатся и чего стоят люди. Конечно, Польша — не Новая Зеландия, и все это легче представить. И все же причина не в моей догадливости, а в тех польских стихах, которые мне довелось прочесть и полюбить. Не вспомню, кем было сказано: «Поэзия порой заменяла полякам родину». Так ли это, судить самим полякам, но то, что польская поэзия впитала и воплотила их родину в слове, — могу засвидетельствовать.

 

Лев Толстой, когда его упрекали в непоследовательности, в ответ усмехался: «Это у чижика на всю жизнь одна песня. А я не чижик». Вероятно, любой подлинный поэт ответил бы то же самое. Стихи — не чириканье: чем мощнее поэт, тем он симфоничней, но каждый из нас в этом оркестровом богатстве слышит «свою» мелодию, одну или несколько, ловит ее и запоминает. И предлагаемая книга переводов — не подобие антологии и на просветительскую роль не претендует. Перевод — дело любовное и потому сугубо избирательное. Но почему выбраны именно эти стихи именно этих поэтов — объяснить трудно, пришлось бы говорить о себе, что одинаково скучно и пишущему и читающему. Интересней другое.

Существует мнение, и небезосновательное, что светская поэзия пришла в Россию из Польши, не только с запада, через Симеона Полоцкого, но и с юга, через Кантемира, Сковороду, образованное казачество и даже бурсачество. И не будь реформатор стиха Ломоносов так велик, а его визави Тредиаковский так убог, в русском стихосложении, возможно, утвердилась бы не немецкая метрика, а польская силлабика. Но, во-первых, случилось так, а не иначе, а во-вторых — обычно случается неизбежное. В конечном счете формы утверждают не поэты, а сам язык. А язык — не только человеческое изобретение, его в той же мере творят земля и время. Люди вкладывают смысл, но мелодию и ритмы речи создают реки, леса и горизонты, а также нашествия, чужие и свои собственные, — короче, история.

Вообще в Россию из Польши пришло много разного, не только мазурка. Кстати, мазурка мазуркой, но нашу исконную, казалось бы, плясовую «Барыню» сочинил Яков Козловский, варшавский капельмейстер, а впоследствии учитель музыки в доме графа Огинского и вероятный автор или соавтор знаменитого полонеза. А еще в Россию из Польши пришло мессианство, в первородстве которого так ревниво и пылко отказывал полякам Достоевский. И спасительная идея российского XIX века — надежда на конституцию. Жгучий ветер польских восстаний принес с собой «Варшавянку» — мелодию революции, лучшую из когда-либо созданных до и после нее. А вместе с этим повстанческим гимном пришли, не по своей воле, и тысячи уцелевших повстанцев. Чтобы не быть голословным, сошлюсь на семейную хронику. В позапрошлом уже веке молдавское село Кални Булут после восстания 1863 года, а может быть — и раньше, наводнили ссыльные поляки. Сплоченные и жизнестойкие, со временем они построили костел, обзавелись семьями и стали задавать тон. Видимо, их духовный и культурный авторитет был весомым, потому что жизнь большого села пошла на польский лад и местные Ионы и Михаи стали Михасями, Янеками, Яцеками и т. д. Наша фамилия, трудная для польского уха, тоже преобразилась, и Гелескулы долго были Гелесскими; родовую фамилию восстановили по церковным записям, когда деда призвали на Первую мировую войну. Прошу прощения за биографические подробности, но это лишь один эпизод польского «нашествия», известный мне лично. Один и далеко не единственный. Казалось бы, дела давно минувших дней, и бог с ними. Но повстанческий клич «За нашу и вашу свободу» не отзвучал и столетие спустя. Он ожил на знаменах испанских интербригад и на Красной площади в дни расправы с Пражской весной, да и сегодня не заглох в сердцах, еще способных биться, а не только цедить кровь из желудочка в желудочек.

Двадцатый век завершен и довольно единодушно помянут недобрым словом. Он того стоил и все же не был ни беспросветным, ни бесплодным. По крайней мере в Европе, для которой он оказался особенно безжалостным, было три великих поэзии. Три — кроме русской, испанская и польская. Великие поэты были и помимо, но речь не об одиночках, а о поэзии как усилии коллективной души, востребованном и насущном, ристалище мысли, страстей и предчувствий. И при всей несхожести их роднит, две последние особенно отчетливо, трагическое мироощущение. Трагизм в том его понимании, какое применимо, например, к поэзии Лермонтова или Блока. Это не угрюмая сосредоточенность на мировом зле и не сознательный жизненный выбор, возбраняющий любить и радоваться, но то, что явно или тайно сквозит в любом душевном движении, присутствует в нем и не по-кидает.

Федерико Гарсиа Лорка назвал свою родину — «Андалузию слезную» — болевой точкой Испании. Польша — болевая точка Европы. А где, спрашивается, в Европе жилось припеваючи? Всем доставалось сполна. Но раны бывают разные, иные заживают и остаются шрамы, которыми с годами можно даже гордиться. Ранение лицевого нерва мучит пожизненно. Боюсь, польские раны такого свойства. Вспоминается восклицание Мандельштама: «Поэзия, тебе полезны грозы». Да, поэзии явно полезны. А самим поэтам? Последние два века судьба не щадила ни русских поэтов, ни польских — перечень имен похож на мартиролог. Но…

 

                       …тяжкий млат,

Дробя стекло, кует булат.

 

Не утешительно, но справедливо.